Предатели и приспособленцы в НСДАП

workers-peasants-soldiers
Ханс Шмитц-Виденбрюк, триптих “Один народ — одна нация” (“Рабочие, крестьяне и солдаты”), 1941 г.

В одну из поездок по оккупированной англо-американцами Германии Савитри Деви по рекомендации знакомых зарубежных НС встретилась с бывшим членом НСДАП. Этот мужчина (имени которого Савитри по известным причинам не раскрывает, называя его просто герром А.), узнав, что она также “в орднунге”, то есть исповедует НС, признал в ней своего человека. У них завязалась доверительная беседа о судьбе растерзанной Германии, причинах её поражения и о роли, которую в нём сыграли внутренние изменники, включая буржуазные элементы и т.н. интеллигенцию. Здесь мы приводим выдержку из того разговора, содержание которой вполне согласуется с нашими выводами об опасности объединения с людьми, не разделяющими нашей базовой идеологии, с разного рода “национально мыслящими” попутчиками, переменчивыми типами и просто приспособленцами.

* * *

САВИТРИ Деви

— … Почему же, почему мы так и не смогли выиграть эту войну? Чья, по-вашему, вина в том, что мы её проиграли; что Германия оккупирована, разграблена и запугана; что весь этот глупый мир порочит имя нашего Гитлера; что лучших людей партии казнили как “военных преступников”; что нам с вами пришлось выбраться сюда, за километры от города, чтобы свободно побеседовать?

— Наша, — ответил герр А.

— Вы хотите сказать, что национал-социалистская власть была недостаточно безжалостной? Я и сама всё время так говорю. Не было бы никаких судов за так называемые “военные преступления”, если бы не осталось евреев, которые лжесвидетельствовали против наших людей.

— Недостаточно безжалостной, и не только к евреям, — заметил герр А., — но и ко многим никчёмным типам, которые пролезли в Партию, и к предателям на высоких постах. Некритичной, недостаточно разборчивой, недостаточно подозрительной. Как в том случае с портфелем Роммеля, о котором вы мне рассказывали вчера вечером. И те сведения, которые вы раздобыли заграницей, о шайке изменников в немецкой железнодорожной службе, что регулярно слали в лондонское Военное министерство депеши о перемещениях наших войск и так далее, всё это время притворяясь искренними национал-социалистами, — и они не менее красноречивы. Не оккупационные власти мы должны винить, если эти мерзавцы теперь на хороших должностях в награду за свои поступки и если они разоблачают нас, чтобы ещё увеличить свои доходы. Мы себя должны винить, за то, что вовремя их не выявили и не “ликвидировали”, пока они ещё не натворили непоправимого.

— Мы были, — сказала я, — слишком высокого мнения о человеческой натуре. Мы были слишком великодушны.

— Слишком небрежны, слишком глупы и сосредоточены на себе самих, — возразил герр А.

— Но члены Партии…

— Я же говорил вам: кого только не было в Партии помимо истинных национал-социалистов, — перебил герр А. — Три четверти её членов были чужими ей по духу. Будь оно иначе, мы бы никогда не проиграли войну.

И он заговорил о некоторых известных деятелях национал-социалистского правительства. Критика его была злой.

— Посмотрите на этого {Ялмара} Шахта, — сказал он. — Разве это национал-социалист? Это же гнуснейший предатель. Подумать только, что мы двадцать лет терпели такого человека и не сумели его распознать!

— Способный, но слабовольный, — заметила я. — Ему с самого начала следовало пойти в демократы. Но признайте, ведь это исключение.

— Хотелось бы так думать! Но посмотрите на [Роберта] Лея, этому человеку никак нельзя было доверять высокую должность. Посмотрите на Бальдура фон Шираха, его репутация…

— Я обо всём этом слышала, — перебила я. — Ничего больше не говорите! Не желаю знать. Они оба пошли за Фюрером с самого начала. Один умер мученической смертью в Нюрнберге. Второй до сих пор в неволе, в руках наших врагов. Оставьте их в покое. Какие бы слабости у них ни были, они тысячекратно искупили их своим страданием.

— У национал-социалиста не должно быть слабостей, — промолвил герр А. Взгляд его ясных глаз был твёрд словно камень. И я ощутила, что он отчасти презирает меня за сочувствие, которое я выказала к этим двум людям.

Какое-то время мы молчали …

Неужели вы не можете сказать доброго слова ни о ком из них? — спросила я наконец. — Даже о Германе Геринге? Даже о докторе Геббельсе, который был воплощением преданности нашему Фюреру?

И мне вспомнилось красивое, искреннее лицо Геринга. На память пришли слова из его нюрнбергских выступлений — на партийном съезде в сентябре 1935 года и, спустя десять лет, перед лицом победоносных врагов; незабываемые слова, истинные на все времена. И вспомнилось красноречие Геббельса, его смерть вместе со всем семейством, достойная героической Эпохи; и честная, достойная смерть Геринга — и вызов, который он бросил неправедному приговору своих мучителей.

Геринг был способным, искренним человеком, и я его уважаю, — ответил герр А. И добавил:

Но всё-таки… слишком много роскоши, слишком много денег, — словно в его глазах это был едва ли не порок.

Что касается Геббельса, он без всякого сомнения был одним из лучших, — сказал он, — хотя никто не был совершенен, никто, кроме Фюрера.

Он помолчал и снова обратился ко мне.

— Вы упоминали о мучениках Нюрнберга, — начал он. — Среди них были двое, которых больше остальных не понимает и ненавидит мир, хотя они были достойными людьми и заслуживают восхищения. Сказать вам, кто это?

— Скажите.

— Гиммлер и Штрайхер.

Выбор герра А. меня мало удивил. Я и ожидала услышать от него эти две фамилии.

— Я никогда не разделяла предрассудков нашего забытого Богом мира — и даже многих немцев — насчёт этих людей, — отвечала я. — Помню отрывок из “Моей борьбы”, где рассказывается, как Юлиус Штрайхер, в порыве бескорыстного, истинного патриотизма распустил собственную партию и стал убеждать своих последователей примкнуть к Фюреру, в самом начале его борьбы. Мне всегда нравилось его великодушие. Нравилась непреклонность его духа; его неослабное стремление освободить страну от невидимого еврейского ярма; и его последний поступок и два последних слова “Хайль Гитлер!” в трагический час смерти, после того как он, вероятно, пережил в Нюрнберге ещё большее страдание и унижение, чем остальные. Бедный Штрайхер! И я знаю, что задача Гиммлера была тяжела и неблагодарна. Но он с ней справился.

— Верно, — откликнулся герр А. — А вы читали его книжицу Голос предков’? Она малоизвестна и даже опубликована была под чужим именем. Но если сумеете раздобыть экземпляр, прочитайте. Вы поймёте, что это был за человек.

И он добавил, понизив голос:

— Истинный язычник, человек, знакомству с которым ВЫ были бы очень рады. Человек, который бы вас понял, потому что имел верный взгляд на мир и ненавидел полумеры. Как, собственно, и Штрайхер. И Геббельс. Он тоже был человеком из народа.

* * *

Герр А. сделал особое ударение на последних словах. Чувствовалось, что, по его меркам, легче верблюду пройти сквозь игольное ухо, чем человеку, рождённому и воспитанному в “буржуазной” атмосфере, стать хорошим национал-социалистом. Ибо герр А. не мог забыть об огромном влиянии, которое воспитание оказывает на большинство людей. Он не об исключениях говорил.

— Да, — продолжал он, помолчав, — только среди народа — рабочих и крестьян, тех, кто знает и принимает жизнь — можно найти незапятнанные расовые качества. Рабочий здоровее, чем “буржуа”. Его кровь в целом чище и потому сильнее, ценнее. Все или почти все “интеллектуалы” в чём-нибудь да извращены. Все в той или иной мере безнадёжно больны. Искоренить их как класс. Отменить классы. Они несовместимы с обществом, в котором господствует народный (völkisch) идеал, который является в самую первую очередь расовым. А вождями народа должны быть люди, имеющие характер и жизненный опыт; люди, которые успели пожить, пострадать и чему-то научиться; чью личность Боги выковали на наковальне невзгод, как личность Фюрера, — а не книжники и теоретики, не знающие человека и не умеющие ни любить его, ни ненавидеть.

— Я и сама всегда об этом говорю, — отвечала я, пусть это и покажется странным тем, кто верит, что образование во всех случаях определяет суть человека. — Никто не относится с большим презрением к бездумным “интеллектуалам”, чем я. Мне близки те, кто мыслит самостоятельно или, по крайней мере, относится с доверием и примыкает к тем, кто действительно мыслит и кто на самом деле их любит. Среди таких людей, что я встречала, девять из десяти, как вы и сказали, — рабочего происхождения.

Я высказалась совершенно искренне. И герр А. это почувствовал. Он надолго задержал на мне тёплый, понимающий и одобрительный взгляд и промолчал.

small Swastika for posts 50x50

Источник: Gold in the Furnace by Savitri Devi, 1952

Реклама

Предатели и приспособленцы в НСДАП: Один комментарий

  1. Уведомление: eRebus

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s